ЕАН продолжает знакомить вас с культурными событиями и искусством глазами людей, имеющих к ним непосредственное отношение в Екатеринбурге. В своей сегодняшней рецензии философ, кинокритик, лектор и создатель канала «Окно в кино» обратился к советской классике - фильму Ильи Авербаха «Монолог» 1972 года. Сегодня этот фильм актуален потому, что поднимает очень простую, но вечную проблему: каким образом мы можем коммуницировать с собой через других людей? Как сохранять свое внутреннее, экзистенциальное состояние и при этом не утрачивать связи ни с миром, ни с другими? Если вас так же, как и нас, интересуют ответы на эти вопросы - смотрите фильм и читайте рецензию.
«Монолог» Ильи Авербаха показывает нам, насколько хрупки человеческие связи. Перед нами герой, академик Никодим Васильевич Сретенский в исполнении Михаила Глузского, который живет как человек в футляре: у него всё чинно и благородно, жизнь течет размеренно, есть даже домработница Эльза Ивановна, которая все время норовит от него уйти. И в этой точности, правильности, расторопности и псевдоинтеллигентности мы видим неживую жизнь. Профессор Сретенский защищается от жизни.
Жизнь его переворачивается, когда спустя много лет появляется его дочь Тася, которую играет Маргарита Терехова. А затем в его жизни оказывается и внучка Нина, или Ниночка, в исполнении Марины Нееловой. Тася фактически оставляет дочь на воспитание отцу, и именно Нина становится тем самым трансформатором жизни главного героя. Она заставляет его столкнуться с тем, от чего он всю жизнь защищался, — с самой жизнью, с ее непосредственностью, нелепостью, чувствами, ошибками и человеческими отношениями
И вот здесь становится особенно интересно. Сретенский — человек науки, человек системы, человек, который привык все понимать, объяснять и раскладывать по полочкам. В молодости он был талантливым ученым, но затем оставил исследовательскую работу ради административной карьеры и стал директором института. Только спустя годы, уже на склоне лет, он возвращается к своим научным исследованиям вместе с молодым коллегой Константином Котиковым, которого играет Станислав Любшин. То есть перед нами человек, который сумел состояться в науке, но при этом оказался совершенно беспомощным перед самой простой человеческой реальностью
И в этом смысле перед нами действительно монолог — монолог с самим собой, попытка разобраться в собственных установках, ориентациях в жизни и связях с другим человеком. Ведь, по сути, монолог — это универсальная попытка услышать себя через другого.
Ты говоришь с другим, но на самом деле пытаешься услышать самого себя. И вот в этом, мне кажется, заключается один из главных смыслов финальной сцены, где Сретенский встречает образ женщины из прошлого — то ли призрак, то ли воспоминание, то ли видение своей несостоявшейся любви. Перед ней он наконец исповедуется, перед ней по-настоящему раскрывается и ведет уже не монолог, а диалог
Этот диалог его насыщает, наполняет и позволяет переключиться на новую траекторию жизни. И здесь Авербах очень точно показывает: человек может быть невероятно успешным в своей профессиональной, рациональной, интеллектуальной жизни и при этом совершенно не уметь жить с другим человеком.
Особенно хочется обратить внимание на то, как в фильме фигурируют дочь и внучка. Тася, не получив должного воспитания и какой-то социальной прививки от своего отца-профессора, фактически проводит своеобразный научный эксперимент над собственным отцом, оставляя ему свою дочь Нину. Как он способен справиться с простыми человеческими отношениями, если в научной стезе он вполне себе состоялся? И вот эта ситуация становится для Сретенского своеобразным экзаменом, который невозможно сдать за счет знаний, авторитета или опыта.
Но, с другой стороны, действия самой Таси тоже можно расценивать как попытку убежать — попытку закрыться, отстраниться и вести монолог только со своей собственной жизнью. Череда неудач заставляет ее фактически оставить дочь, а затем вернуться и начать предъявлять ей свои требования. И в этом заключается еще одна метафора монолога.
Отстраняясь от близких и родных людей, находясь в себе и только с собой, мы потом начинаем предъявлять требования к другому, не слыша его самого, не чувствуя его жизни, не понимая, чем он живет и каковы его жизненные пульсации, скажем так. Мы словно разговариваем не с человеком, а со своим представлением о нем.
И вот этот переворот происходит уже на таком экзистенциальном уровне, когда ты понимаешь, что Сретенский, как сам говорит в фильме, любит похвалу. Но иногда эта похвала, которая является отношением только к себе, должна быть направлена и к другому. Нужно чувствовать другого и себя через этого другого.
Это и есть то самое притирание, тот самый синтез, но только выстраиваемый не на основе научных экспериментов, а на человеческой близости, любви и способности принимать другого
И я думаю, что Авербах как раз-таки показал, что монолог — это всегда такая траектория жизни, которая требует дополнения и расширения. А возможно это только через включение другого человека, через любовь другого человека, через способность наконец выйти из собственного футляра.
Если этого не будет, то сама по себе жизнь станет существовать наскоками — как это происходит с Тасей, с Ниной, как это происходит и с самим Сретенским. Мы будем появляться в жизни друг друга, что-то требовать, что-то предъявлять, пытаться что-то исправить, но так и не вступать в настоящий контакт.
Если не будем допускать любви другого, то всё будет существовать только наскоками. Всё будет фрагментарно. Всё будет неживо. Потому что жизнь начинается там, где заканчивается монолог и появляется возможность услышать другого.
Возвращение как испытание бытием: экзистенциальная «Одиссея» Кристофера Нолана 4 августа в 18:00
