У строителей есть термин «эксплуатационная готовность» — дом, от которого ключи переданы и в подъездах горит свет. У чиновников — «разрезание ленточки»: событие, которое можно сфотографировать. Суть одна, но во втором случае объекта может не быть. Рендер прекрасен: солнце всегда в кадре, газон не вытаптывается. Только дом в рендере — не дом, а намек на него. И вот парадокс: в Свердловской области по некоторым направлениям вместо реальных достижений — рендеры.
Возьмем патриотизм. Его у нас производят, потребляют и списывают, расход — рекордный. По отчету Института развития образования, которым регион сам себя обмерил, 97,1% замов по воспитательной работе школ Свердловской области подтвердили: патриотическое воспитание реализуется. Это — рендер. А вот фактура, из того же отчета: около 70% руководителей школ и колледжей признают, что помещений для допризывной подготовки у них нет. Половина добавляет: нет и оборудования. Юный уралец, которому положено осваивать основы военной службы, в половине случаев делает это как изучение плавания по презентации: слайд «Прыжок с парашютом» — прыжок с парашютом. Методика передовая, травмоопасность нулевая. Педагоги жалуются на отсутствие методик, школьники честно говорят, что полезнее живые встречи и военно-спортивные игры, — и получают классный час по расписанию.
Подросток — зверь честный: он не умеет делать вид, что презентация его трогает. Он молчит. Молчание в отчет не попадает — как не попадает факт, что фундамента под надстройкой нет. Зато графа «охват» заполнена безупречно.
Деньги в тему область вкладывает всерьез. Госпрограмма по молодежной политике на 2025–2030 годы стоит 3,3 млрд рублей, на 2026-й — почти 530 млн. За шесть лет в патриотическую работу «вовлечено» более 417 тыс. молодых свердловчан — 40% молодежи до 35 лет. Деньги заплачены, отчеты сверкают. И при этом у половины школ нет помещения для практических занятий. В любой другой отрасли 3,3 млрд без готовых объектов называли бы неосвоением, а в патриотическом воспитании — реализацией.
4 ноября область встретила День народного единства. Встретила с размахом: хоровод, ярмарка, «Кухня народов России», матрешки и иван-чай — и так десять дней, потому что 2026-й объявлен Годом единства народов. Настоящему единству празднества не нужны: оно проявляется в будни. Празднества нужны отчетности — и ей их выдали с запасом.
Скажу само собой разумеющееся: национальный мир на Среднем Урале — не декорация. Тридцать четыре автономии, сто с лишним объединений, межнациональная библиотека имени Бажова, детсад в Нижнем Тагиле, который сам шьет национальные костюмы. Это богатство. И именно потому, что это хорошо, можно задать неудобный вопрос: а где в этой картине патриотизм?
Единство — про то, что мы вместе. Патриотизм — про то, что мы за это в ответе.
Единство можно сплясать: хоровод по определению коллективный жанр и отличный фон для съемки. Патриотизм сплясать нельзя: он измеряется способностью человека отвечать за дом и страну, когда никто не снимает для канала. Символом праздника был колокольчик — звенит, на фото выходит отлично. Но 1612 год был не про колокольчик: Пожарский не расписывал матрешек, он собирал ополчение по городам, потому что происходило нечто, требующее личной ответственности каждого. Единство тогда было не праздником, а работой. На языке стройки: ополчение Минина и Пожарского — эксплуатационная готовность. Ярмарка с сыром и матрешками — рендер.
Еще в 2017-м область утвердила программу с идеальным названием — «Укрепление единства российской нации и этнокультурное развитие народов». Вторую половину формулы регион отработал, первую почти не заметил. Многообразие проверяется фестивалем, общее — работой. Фестивалю нужны задник и плейлист, работе — помещения, оборудование и методисты. Система выбрала то, что дешевле: сначала праздник, потом — никогда. В стройке это называют: годами тратить смету на предпроектные проработки и показ макета инвесторам, а котлован не рыть. Соблазн человеческий: котлован не фотогеничен, рендер — очень. Претензия не к народам и не к тем, кто печет пироги и варит сыр, — к системе, которая подменяет реальность рендером и называет подмену воспитанием. В стройке это называлось бы коррупционной схемой, в воспитании — годовым отчетом.
К слову, для «строительства» патриотизма в Свердловской области есть и специальная организация. На центр патриотического воспитания в 2026-м закладывают 217,3 млн руб.: «Зарница», форум «Урал — опорный край державы», встречи с Героями России и капремонт. Директор — уважаемый человек, биография для учебников: август 1999-го, горная дагестанская дорога, группа разведчиков обнаружена, пути отхода — по открытой местности. Командир принимает дерзкое решение — атаковать. Прорыв, круговая оборона, повторный прорыв на последних патронах — группа выходит без потерь. Подвиг не подделаешь. Мы не разбираем подвиг. Мы смотрим, что система сделала с человеком после подвига.
Наш боевой директор, возглавляющий центр патриотического воспитания произносит фразу, которую стоит перечитать дважды: «Мы осознанно сократили количество мероприятий, но повысили их содержательный уровень». Двойная бухгалтерия в одном предложении: сокращаем — осознанно, повышаем — содержательно. Учреждение с бюджетом, который через два года приблизится к 300 млн, охватывает 40–45 тыс. человек из тех же 417 тыс. — и называет это «выросшей заинтересованностью». В бизнесе за такую арифметику спрашивают на совете директоров. В патриотическом воспитании — благодарят на форуме. И боевой директор тут не исключение, а норма. Само учреждение хозяйствует исправно: сорок закупок почти на 16,2 млн рублей, и самый распространенный предмет — георгиевские ленточки и ленты триколор. Сорок тысяч за раз.
Вот материальная база регионального патриотизма в разрезе: пока у семидесяти процентов школ нет кабинета допризывной подготовки, у профильного центра — ленточки.
Много ленточек. И дело не в конкретном директоре: любой на его месте закупал бы то же, потому что ленточка — идеальная единица учета. Заметная на груди, дешевая в закупе, бесконечная в отчете. Сорок тысяч ленточек — примерно по одной на участника «Зарницы 2.0»: единственная пропорция в этой истории, которая сходится без остатка.
Критерий эффективности директор формулирует сам: «Для нас важно, чтобы работа давала измеримый, ощутимый результат». Как только результат объявлен измеримым, система мгновенно понимает: измерять надо не детей, а отчетность. Регион, к слову, результатов пока не ощутил — либо у него болевой порог выше, чем у отчетности, либо он вежлив.
Отдельная проблема — траектория такого руководителя. Человек-календарь, у которого на каждое совещание два дела: присутствовать и не иметь мнения. Самый безопасный руководитель — тот, у которого все позиции, но ни за одну он реально не отвечает в силу измерения результата по отчетности. Сиди ровно, качайся на канате, дождись пенсии. В строительстве у этого типа есть точный аналог: субподрядчик, у которого в договоре прописано все, кроме гарантийных обязательств. А канат — не метафора: пока область ведет свою программу 2025–2030 годов, Екатеринбург осенью 2025-го утвердил собственную муниципальную — на те же годы. В горадминистрации с осени 2024-го живет свой департамент молодежной политики, который «решает все вопросы», включая патриотическое воспитание. Два ведомства, две программы, два центра ответственности за одну тему. Для нашего директора — идеальная архитектура: у темы два хозяина, значит, нет ни одного. В стройке такое состояние участка назвали бы словом «приостановка» и спросили, кто за нее отвечает. В воспитании — стройка «чужая». На ней все подрядчики вечно довольны друг другом — как соавторы, каждый уверен, что книга написана, и потому не пишет свою главу. Это не порок характера. Это выученная система поведения, воспроизводящаяся с каждым назначением — как кирзовые сапоги в казенной кладовой: выдают новые, а сидят по-старому.
И последняя ирония: лет восемь назад наш боевой директор сам признавал, что слово «патриотизм» раздражает молодежь 18–25 лет — «потому что в период их взросления оно нещадно эксплуатировалось». Диагноз поставлен метко — редко кто описывает себя так точно, не подозревая, что однажды войдет в собственный диагноз в качестве лекарства. Лекарство не выписано: система эксплуатирует это слово с тем же усердием, просто теперь с QR-кодом и в ленточках. А репутация, заработанная кровью в 1999-м, работает в 2026-м страховым полисом для системы, которая ни разу не рискнула ничем, кроме отпечатанного бюджета. Страховку удобно не проверять ровно до страхового случая.
Правда, за последние два года кое-что поменялось. С осени 2024-го один из главных протагонистов регионального патриотизма — человек, чья биография написана не в аппарате, а на передовой: батальон «Спарта», командование, принятое после гибели сына. Посмертную звезду Героя России Владимира Жоги президент РФ Владимир Путин вручал лично ему — Артему Жоге. И эта золотая звезда — не карьерная награда, это горе мужика, отца, потерявшего своего сына, оформленное государством. И Артем Жога — человек, который знает цену слову «подвиг» лучше всех методичек мира, публично говорит вещи, звучащие в нашем ведомственно-чиновничьем мире как революция: «Я солдат, я буду работать и служить Родине там, где я буду нужен». И дела соответствуют риторике — совпадение, которое с непривычки даже пугает. Он сделал для патриотического воспитания то, чего система не делала годами: заметил дыру. Обратил внимание, что все проекты одинаковы, что на уроки мужества «ходят одни и те же люди», и надо привлекать еще Героев. Новый в регионе человек увидел то, что профильная система разглядеть не в состоянии. Для конвейера отчетов это, между прочим, травма.
А вот человек с фронта умеет отличать позицию, которую реально удерживают, от позиции, которая есть только на карте.
В пятницу, 6 ноября, Жога сделал главный ход: впервые собрал Совет по патриотическому воспитанию при полпредстве — 62 человека. Заявок от учителей, врачей, журналистов и ветеранских организаций — 346. Тридцать мест отобраны по открытому конкурсу, двадцать — по представлению полпреда, двенадцать — от регионов. Среди вошедших, что показательно, есть и наш боевой директор. Но суть в другом: в совете, собранном Жогой, спрятаться за количеством ленточек уже не выйдет. Когда на заседании всплывет вопрос, почему у семидесяти процентов школ нет помещений, а у центра — сорок тысяч ленточек, отвечать придется голосом. А Артем Жога — наблюдатель, который не «следит за битвою с горы». У этого командира есть авторитет, позволяющий сказать вслух то, что не позволено никому:
единство народов — вершина пирамиды, а ее основание не в хороводе, матрешках и сыре с пловом. Основание — там, где ребенок слышит, что Родина — не то, что тебе показывают, а то, за что ты в ответе.
Дом патриотизма все еще стоит в состоянии «стартовал и приостановлен»: фундамента нет — зато есть ограждение из ленточек, единственного материала, который система закупает исправно. Стройка, охраняемая ленточками, — не потому что нечего охранять, а потому что охранять нечего. А вот четыреста с лишним тысяч молодых свердловчан все еще ждут состояния «эксплуатационной готовности». Вот только современным ответственным за патриотизм надо идти не на открытие с ножницами, а на стройку, где еще надо копать. Дело в том, что у дома патриотизма, готового к эксплуатации, есть единственный признак, который не нарисуешь: в нем кто-то живет. У текущего рендера патриотизма — единственный надежный признак: в нем есть только цвет. И то — в фотошопе.
